Некоторая гипертрофия эстетического

Эдельсон как бы сознательно надевал на себя шоры вневременного, «чистого» эстетика и, упрекая германских классиков в антиисторизме и абстрактности при подходе к искусству, сам между тем, когда речь заходила о теоретической формулировке категории прекрасного, оставался на позициях Канта и Гегеля, определяя прекрасное как тождество идеи и формы или как «чистую поверхность» и «чистую форму» предмета. В этом отношении он и в «москвитянинский» период был самым эстетским из всего круга «молодой редакции», может быть, именно потому, что он из всего круга был наиболее осведомленным и наиболее погруженным в немецкую классическую философию.

Однако некоторая гипертрофия эстетического составляла не только слабость, но и силу критика. В чем Эдельсон оказался исторически более правым, чем Чернышевский, это в защите специфики искусства: Чернышевский в самом деле склонен был стирать качественные границы между искусством и жизнью, между искусством и наукой. Еще почти за год до напечатания своей диссертации Чернышевский в сентябрьском номере «Отечественных записок» за 1854 год опубликовал рецензию на перевод Б. И. Ордынским «Поэтики» Аристотеля, где уже проявилась эта механистичность в подходе к искусству. Эдельсон в обзоре сентябрьской и октябрьской книжек журнала остановился на этой рецензии (она была без подписи, обозреватель не знал имени рецензента) и справедливо заметил: «Не о большей или меньшей силе художественных наслаждений, по сравнению их с удовлетворением голода и др. материальных нужд человека, нужно было рассуждать критику, а об особом роде влияния, оказываемого ими на человека и не заменимого решительно ничем». Точно так же Эдельсон протестовал против отождествления искусства и науки, и более того, утверждения, что одна из главных задач искусства - популяризация достижений науки.


© 2008 Все права защищеныreferatnew.ru