Неожиданное смешение гегельянства с бенекианством

Далее идея организма применяется Эдельсоном к различным видам духовной деятельности человека, в том числе и к эстетике; художественное произведение рассматривается как развитие зародыша - идеи в законченную форму, как гармония частей и целого. Эти рассуждения пронизаны гегелевскими принципами, и не только в области анализа содержания и формы, а главным образом в жесткой, фатально - детерминистической точке зрения: «Для этой зародышевой идеи такая форма была уже предначертанною необходимостию, развитие и проявление этой формы должно уже было совершаться, следовательно, силою собственной, внутренней деятельности, т. е. помимо произвола художника, который был только свыше призванным носителем художественной идеи».

А в конце статьи происходит неожиданное смешение (точнее, соприкосновение, без взаимовлияния) гегельянства с бенекианством. Эдельсон критикует защитников романтической «туманности» в эстетике, верит в пытливый ум ученого, который разоблачит «тайны творчества», и «такое разоблачение будет новым торжеством духа над темными силами природы»; новая эстетика должна быть основана «на изучении исторического значения памятников искусства в их связи с общим ходом цивилизации, на точном психологическом исследовании самой творческой деятельности в ряду других самостоятельных деятельностей духа и, наконец, на анализе различных видов эстетического наслаждения». Прямо скажем, последние задачи, поставленные Эдельсоном, настолько грандиозны, что их не разрешила до конца не только бенекианская психология, но и современная нам наука XX века. Интересно, что в самом конце статьи, уже после процитированной постановки важнейших проблем исследования эстетики, Эдельсон обращается к концепциям Ап. Григорьева. Высоко ценя «органическую критику» своего бывшего товарища, справедливо связывая ее с идеей целостного организма, автор статьи все же считает Григорьева остановившимся «на полпути в исследованиях, довольно счастливо начатых».


© 2008 Все права защищеныreferatnew.ru