Шекспировская масштабность

Характерным, типичным драматургом нового времени Григорьев считал Альфреда де Мюссе, чьи творческие силы «растрачиваются на выражение почти одного своего собственного я; -  свой собственный... скептицизм он вносит в создаваемый им мир, вместо того, чтобы, подобно Шекспиру, освещать его светом положительного разума. В этом, впрочем, виноват не столько сам Мюссе, сколько переходная эпоха, к которой он принадлежит. Мы думаем, что без твердой и разумной веры в Немезиду - невозможен истинно драматический поэт и невозможно ни одно серьезное драматическое произведение».

Разумеется, Немезида для Григорьева не античный рок, а историческая (точнее, надысторическая) целесообразность, возмездие; представления Григорьева о каре и справедливости были близки к идеям Лермонтова в стихотворении «На смерть поэта»: это была вера в окончательное торжество «божеской» правды на земле. Поэтому те драмы Мюссе, в которых звучала такая вера (например, «Лорензаччо»), высоко оценивались Григорьевым: «...вера в трагическую Немезиду, неумолимую и разумную... ставит чрезвычайно высоко трагедию Мюссе». Далее Григорьев сравнивает «Лорензаччо» с трагедиями Шекспира.

Немезида оказывалась, таким образом, весьма емким понятием, включающим и высокий идеал художника, и его веру в торжество справедливости, и даже - построение драматического сюжета как закономерно, необходимо идущего именно к такой, а не другой развязке: «Отнять у драмы Немезиду - значит лишить ее души... она все то же неизменное, строгое и вместе примиряющее правосудие, не знающее ни счастливых, ни несчастных развязок, но в замену их знающее развязки необходимые».

У Григорьева была своя концепция истории русской драматургии. Из XVIII века он выделял комедии Фонвизина, но видел в них для своего времени лишь «историческое значение», так как считал, что настоящая русская литература была прервана в своем развитии в Петровскую эпоху (последний писатель - Посошков) и возродилась с Пушкиным.


© 2008 Все права защищеныreferatnew.ru